ОБРАЩЕНИЕ АВТОРА САЙТА

история кошмара прошлого, которое преследует нас и по сей день

После прочтения рекомендуется посетить вкладку "Навигация"

От автора

История создания и причины публикации материалов

Я никогда не планировал становиться тем, кто вскрывает государственные тайны. Честно. Я просто перебирал старые вещи на чердаке дома моего деда в тот год, когда его не стало.

Дед умер тихо, во сне. Ему было за восемьдесят, последние годы он почти не выходил из комнаты, смотрел телевизор, изредка ворчал на молодёжь и никогда — слышите, никогда — не рассказывал о том, чем занимался большую часть своей жизни. На вопросы отвечал односложно: «работал», «инженером», «в Сибири». Иногда добавлял: «секретно». И всё. Мы не приставали. Мама говорила, что у деда была «трудная молодость», и это слово значило всё и ничего одновременно. В середине девяностых, когда многие бывшие сотрудники закрытых предприятий начали откровенничать, он молчал как рыба. Сидел в своей комнате, смотрел новости и молчал. Изредка поглядывая на свой шрам на правой руке.

После похорон мы разбирали дом. Старый, ещё советской постройки, с рассохшимися оконными рамами, скрипучими половицами и вечным запахом нафталина. Дом в деревне, куда дед уехал после развала Союза, бросив всё. Мы думали — от безысходности. Теперь я думаю иначе.

На чердаке, в дальнем углу, под слоем пыли, сухих листьев и мышиного помёта, стоял металлический ящик. Армейский, судя по виду. Зелёный, облезлый, с ржавыми углами и проушинами для замка. Замок проржавел настолько, что открылся от лёгкого удара отверткой. Внутри лежали документы.

Я не сразу понял, что это такое. Папки с грифом «Совершенно секретно», пожелтевшие фотографии людей с зачёркнутыми лицами, схемы, чертежи, машинописные листы с пометками от руки. Непонятные журналы, судя по почерку, принадлежавшие дедушке. Были там и нашивки, жетоны с номерами, какие-то значки. На одном из жетонов я разобрал выбитую надпись: аббревиатура, несколько букв и цифр, и слово «допуск». Выше я его не видел никогда в жизни.

Дед никогда не был военным. Он был инженером. Или нет?

Я начал копать. Сначала просто из любопытства. Потом — потому что не мог остановиться. Документы затягивали, как болото. Чем глубже я читал, тем меньше понимал, как это вообще могло существовать. Лаборатории. Эксперименты. Люди с номерами вместо имён. Дети, подростки, взрослые. Описания того, что с ними делали, занимали страницы — сухим, канцелярским языком, отчего ужас становился только острее. Никаких эмоций, никаких оценок. Только протоколы: дата, время, цели, результаты, подписи и приложенные записи сотрудников.

Я находил протоколы экспериментов, личные дела, фотографии каких-то помещений — бетонных, без окон, с тусклым светом. Схемы подземных уровней, уходящих вглубь на сотни метров. Графики, таблицы, медицинские заключения. Имена сотрудников в основном были вымараны чёрным маркером — густо, тщательно, чтобы ни одной буквы не осталось. Но номера объектов остались, у некоторых даже сохранились имена, клички и истории. Но в основном, только цифры. Без имён. Без лиц. Без историй.

Я помню, как впервые прочитал протокол, в котором описывалась процедура, названная в документах «         ». Меня вырвало. Я не спал три дня. А потом полез дальше. Потому что понял: если я остановлюсь, это будет значить, что им было всё равно. А мне не было всё равно.

Чем больше я читал, тем меньше понимал, как мой дед — тихий, ворчливый старик, который поливал помидоры на даче, собирал марки и ругал правительство — мог быть частью этого. Но документы не врали. В ящике лежало его удостоверение. Чёрная обложка, золотое тиснение, аббревиатура министерства, которого давно нет. Внутри — фотография молодого деда с холодными, совершенно незнакомыми мне глазами. И подпись: класс допуска — высший. Пожизненно.

Дед был одним из них. Одним из тех, кто принимал решения. Кто подписывал протоколы. Кто смотрел на детей через стекло и писал в отчётах сухие формулировки, которыми я зачитывался спустя более чем тридцать лет.

Я никогда не узнаю, что он делал там на самом деле. Он унёс это с собой. В свой тихий гроб, в свою могилу на деревенском кладбище, под простым деревянным крестом. Но я мог узнать, что там делали с другими.

Последние два года я потратил на то, чтобы восстановить историю того места. Это стало моей жизнью. Я объездил полстраны. Разговаривал с десятками людей — стариков, которые молчали, и молодых, которые ничего не знали. Сидел в архивах, пробивал закрытые фонды, искал крупицы информации в открытых источниках. Даже пока пишу это, рядом сомной лежит очередной протокол.

Я ездил в Сибирь. Точное место я не назову, да его уже и нет. То, что я там нашёл, не отмечено ни на одной карте. Лабораторию забросили (или разрушили) в девяностых (точной даты нет), когда финансирование прекратилось, а страна разваливалась. Потом, чтобы скрыть следы, объект судя по всему взорвали. Не просто закрыли — именно взорвали, залили бетоном, сравняли с землёй. Лес на том месте сгорел — то ли специально, то ли случайно. Земля просела, провалилась внутрь, образовав холм, поросший сорняками и кривыми берёзами. Сейчас там только тишина и запах — слабый, почти неуловимый — ржавчины, сырости и чего-то ещё. Того, от чего у меня каждый раз сжималось горло, стоило только приблизиться.

Я нашёл местных. Стариков, которые помнили «стройку» и «режимный объект». Они отводили глаза и говорили: «Не было там ничего. Тебе показалось. Лес там был. И болото. Ничего больше». Но я видел, как у них дрожали руки. Как они запирали двери, стоило мне уйти. Молчуны. Удивительные люди, умеющие хранить секреты лучше любых архивов.

Я нашёл обломки. Проржавевшие таблички с номерами, куски колючей проволоки, вросшие в землю бетонные плиты с арматурой, торчащей наружу, как кости. И в одном из провалов — естественном или образовавшемся после взрыва, я не знаю — куда я спустился на свой страх и риск, я нашёл бесконечные коридоры тёмного, жуткого комплекса которые скрывали ещё документы. Полуистлевшие, пахнущие землёй, плесенью и тленом. Слипшиеся в комья, но читаемые. Я вытаскивал их по одному, сушил, разбирал, восстанавливал. Ещё больше протоколов. Ещё больше цифр. Ещё больше правды, которую никто никогда не должен был увидеть.

Я не знаю, зачем я это делаю. Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Иногда — что это единственное, что удерживает меня в реальности. Наверное, я делаю это, чтобы они не были просто цифрами. Чтобы те, у кого отняли имена, обрели хотя бы память. Хотя бы в интернете, который, как говорят, всё помнит.

Я не публикую точных координат. Не потому, что боюсь — бояться уже некого. Страны, создавшей это место, больше нет. Людей, которые там работали, либо нет в живых, либо они слишком стары, чтобы кому-то навредить. Лаборатория разрушена, залита бетоном, стёрта с лица земли. Но это место стало братской могилой. Пусть земля им будет пухом. Если такое слово вообще применимо к тому, что там произошло.

Я не знаю, были ли эти эксперименты единичными или таких лабораторий было десятки. Я не знаю, выжил ли кто-то из тех, кого называли номерами. Я не знаю, искали ли их потом, помнили ли, ждали ли. Документы молчат об этом. Они фиксируют только факты. Только цифры. Только результаты.

Все документы, которые вы найдёте на этом сайте — подлинные. Я ничего не придумал, ничего не добавил от себя. Я только перевёл машинопись в цифру, восстановил обгоревшие края, расчистил от грязи, сложил по порядку. Там, где текст был утрачен безвозвратно, я оставил пропуски. Там, где имена сотрудников были вымараны, они остались вымаранными. Это не моя тайна. Я только тот, кто её нашёл и сумел собрать множество обрывков истории вместе.

Читайте. Думайте. И если однажды вам покажется, что история — это только учебники и парады, вспомните эти документы. Вспомните, что за каждой цифрой мог стоять человек. Ребёнок. Подросток. Взрослый. Кто-то, кого забрали за проступки, кого списали из детдома, кто сам пришёл, не зная правды или кто сам решил окунуться в этот ад.

Моего деда звали... неважно. Он уже мёртв. Я не знаю, что он делал там все эти годы. Не знаю, мучила ли его совесть или он спал спокойно. Не знаю, почему он сохранил документы — забыл, не успел уничтожить или хотел, чтобы кто-то нашёл. Я никогда не спрошу. Но я жив. И я расскажу эту историю. Потому что молчать — значит быть соучастником. Потому что правда, даже самая страшная, имеет право быть услышанной. Потому что они были людьми.

Автор сайта,

Человек, который решил рассказать

**P.S.** Если вы узнали в этих документах себя или своих близких — пишите. Если вы знаете что-то, чего нет в этих бумагах — расскажите. Если вы хотите опровергнуть, доказать, что этого не было, — пришлите доказательства. Я открыт ко всему. Я не ищу сенсаций, я ищу правду. Потому что только правда, какой бы горькой она ни была, даёт мёртвым покой, а живым — надежду.

**P.P.S.** Некоторые спросят: зачем сейчас, спустя столько лет, ворошить прошлое? Затем, что прошлое не уходит. Оно остаётся в земле, в бетоне, в ржавых табличках и истлевших бумагах. Оно ждёт, когда его найдут. И если не мы, то кто?

Возможно, какие-то из них всё-ещё живы..